Вытеснить нежелательные мысли не просто трудно – это невозможно, и попытка прогнать ту или иную мысль неизбежно ведет к тому, что эта мысль будет держаться в голове еще настойчивее[104].
чем выше ВВП на душу населения, тем меньше опрошенных отвечают, что в их жизни есть важная цель
Находящиеся под влиянием буддизма ученые уже давно указали на то, что этот маятник тревожности не есть патология в смысле «нечто ненормальное». Мы, даже формально «здоровые» люди, более чем часто думаем то о будущей проблеме, то о попытках эту проблему нейтрализовать. От этих колебаний у нас в голове словно стоит непрерывный шум. Шум этот столь силен, что сводит на нет все внешние факторы. Не имеет значения, лежим ли мы в мягкой постели, прислушиваясь к собственному дыханию, или общаемся с друзьями в каком-нибудь шумном месте, или смотрим, как на небе играет северное сияние. Шум в голове может превратить в кошмар все что угодно.
И все же он не смолкает. Тот факт, что мы бесконечно ходим по кругу, никак не мешает нам в очередной раз пережевывать какую-нибудь мучительную мысль, словно думать о плохом не так безответственно, как пустить все на самотек. Эта мысленная жвачка сливается с тем, что мы считаем нашим «я». Поток мыслей, поток, который с трудом поддается управлению и который изменяется, отталкиваясь от неконтролируемых впечатлений в настоящем и прошлом, становится нашим внутренним центром. Мы отождествляем себя с голосом в голове, который будто звучит из аппаратной в мозгу, и с его помощью создаем нарратив о самом себе.
чужая жизнь кажется нам более беззаботной, чем она есть на самом деле.
ходе одного проведенного в Германии эксперимента исследователи дважды опросили одних и тех же людей, чтобы понять, как изменилось их психическое состояние. Они выбрали 5000 участников, набравших больше всего баллов по пункту «депрессия» и меньше всего – по пункту «удовлетворенность жизнью». Четыре года спустя тех же людей снова попросили заполнить анкету, что позволило исследователям сравнить ответы тех, кто за эти четыре года прошел курс психотерапии, с ответами тех, кто терапию не проходил. Результаты показали: те, кто проходил терапию, чувствовали себя хуже.
«А вдруг головная боль означает, что у меня менингит?» называется ипохондрией.
«А вдруг они молчат потому, что плохо обо мне думают?» называется социофобией.
«А вдруг я сейчас умру?» называется панической атакой.
разум – великолепный слуга, но ужасный господин.
теми, кто немного умел читать, беседы оказывались более или менее предсказуемыми. Лурия мог обсудить со своими собеседниками, что они чувствуют: радуются, тревожатся, говорят искренне или вот-вот разозлятся. А вот когда дело касалось неграмотных, Лурии было сложно вывести крестьян на тему беседы: «Как правило, они либо отказывались назвать свои положительные или отрицательные качества, либо же сводили вопрос к описанию конкретных, материальных аспектов их жизни»[300].
Здесь можно выделить как минимум три опасности, связанных с политикой, основанной на неприятии риска.
Риск № 1: Очарование гибели. Когда нас предупреждают о грядущем апокалипсисе, предполагается, что бедствия вызывают ужас. Этот момент стоит обсудить. Я начал свою книгу с общемировой статистики по депрессии и тревожным расстройствам, а также с данных о том, сколько людей серьезно подумывают о самоубийстве. Обращение к страху и вине подразумевает, что людей вполне устраивает их жизнь, но что, если это не так? Истории о крушении мира хорошо продаются, они часто бывают развлечением, не в последнюю очередь в фильмах для семейного просмотра. Гибель земли – тема кукольных спектаклей, балетов и опер. Преступность и терроризм не вызывают у людей ничего, кроме ужаса, а вот разрушению присуще известное очарование. Видимо, многочисленные социологи и философы оказались правы: гибель земли стала, по крайней мере отчасти, завершающей нотой, которую с нетерпением ждут, – пластырем, который неприятно, но нужно содрать, чтобы долгожданные перемены, какие бы они ни были, наконец настали.[297]
Риск: № 2: Этика уступает место расчету. Едва риск выявлен, начинается охота за подходящим контраргументом. Он не обязательно должен быть политическим, не обязательно должен включать в себя какие-нибудь крупные социальные реформы. Для борьбы с глобальным потеплением в качестве технических решений могут подойти возобновляемые источники энергии и атомные электростанции. Те, кто вздумает утверждать, что единственным решением является другой тип общества, столкнутся с тяжестью доказательств: им предъявят технологические достижения, которыми располагает капитализм, и благодетельное вмешательство государства. Обсуждение сразу переходит в техническую плоскость, что приводит нас к Риску № 3[298].
Риск: № 3: Риск против риска. При попытках оптимальным образом справиться с риском катастрофы каждая предлагаемая мера сама подвергается анализу на предмет риска. Тем, кого не устраивает консервативная политика, сложно выиграть в ситуации «риск vs риск», потому что любые крупные структурные изменения – это шаг в неизвестность. В математических расчетах риска скромные меры всегда выглядят лучше. Пример – математическая модель американского экономиста Уильяма Нордхауса, позволяющая оценить, насколько глобальное потепление и политические попытки бороться с ним рискуют «затормозить» экономику. Эта модель, за которую Нордхаус в 2018 году был удостоен Нобелевской премии по экономике, по сути сводится к калькуляции ущерба, в который может вылиться выполнение задач по поддержанию тех или иных температур. Нордхаус основывался на предположении о том, что, возможно, лучше пожертвовать прибрежными зонами и некоторыми видами флоры и фауны, чем затормозить экономический рост. Этическая рефлексия сводится к подсчету цифр, в котором всегда побеждает предложение оставить все как есть.
Эпидемиологические исследования показывают, что мастурбация может укреплять иммунную систему, а у мужчин снизить риск рака простаты (такой эффект, согласно упомянутому исследованию, наступает при не менее чем 21 эякуляции в месяц)[287].